|
| |
Былина
Дмитрий Ясный Сокол и
Соловей Разбойник
В славном городе во Питере,
Во селе было во Купчинском,
Сиднем сидел Дмитрий Ясный Сокол, крестьянский сын,
Сиднем сидел цело тридцать лет.
Да все тридцать лет на печи лежал,
На печи да на лежанке мягкой-любимой-периновой.
Было у Дмитрия окошко волшебное косявчето,
В то окошко Дмитрий весь свет видел, с друзьями говорил,-
Доставал он мышку-норушку из-за печи,
Мышку не простую, волшебную,
Брал ее за хвост и на уши ей пальцами давил,
Так та мышка все ему в окне и показывала.
А еще были у Дмитрия гусли шестиструнные.
Любил на них Дмитрий играть, струны перебирать.
Да так ладно перебирал, так складно песни пел,
Что други Дмитриевы съезжались послушать его,
Съезжались да заслушивались.
А други у Дмитрия – все как один турики перехожия,
Все по свету белу бродят, по дорогам ходят.
Они и Дмитрия с собой зазывали,
О землях дальних ему рассказывали.
Да не мог Дмитрий с ними отправиться,
Потому лежал он на печи, не вставал ни дня,
А печь, она ведь в дверь не пролазит,
Как ни суй, как ни пихай ее.
Уходил государь его батюшка со родителем
Со матушкою на работушку на крестьянскую.
Как приходили два друга Дмитрия,
Два турика перехожия,
Стучались Дмитрию в окошко,
Появлялись в том окошечке косявчетом,
Говорят турики таковы слова:
«Ай же ты, Дмитрий Ясный Сокол, крестьянский сын!
Отворяй турикам ворота широкия,
Пусти-ка туриков к себе в дом».
Ответ держит Дмитрий Ясный Сокол:
«Ай же вы, турики перехожия!
Не могу отворить ворот широкиих,
Сиднем сижу цело тридцать лет.
Не владаю рукамы, ни ногамы».
Опять говорят турики перехожия;
«Выставай-ка, Дмитрий, на резвы ноги,
Отворяй-ка ворота широкия,
Пускай-ка туриков к себе в дом».
Выставал Дмитрий на резвы ноги,
Отворял ворота широкия
И пускал туриков к себе в дом.
Приходили турики перехожия,
Они кланяются ему по-писаному,
Разговор ведут по-ученому,
Наливают чарочку питьица медвянаго,
Подносят-то Дмитрию Ясному Соколу.
Как выпил-то чару питьица медвянаго,
Богатырско его сердце разгорелося,
Его белое тело распотелося.
Воспроговорят турики таковы слова:
«Что чувствуешь в собе, Дмитрий?»
Бил челом Дмитрий, туриков поздравствовал:
«Слышу в собе силушку великую».
Говорят турики перехожия:
«Будешь ты, Дмитрий, великий богатырь,
И смерть тобе во любом походе не писана:
Ты ходи-броди во горы всякие,
Во края дальние, во дороги длинные,
Во моря бескрайние, во леса темные.»
Тут турики потерялися.
Возвращалися государь его батюшка со родителем
Со матушкою с работушки с крестьянской.
Как пришли домой, видят:
Дмитрий Ясный Сокол ходит по избы.
Стали его спрашивать, как он выздоровел.
Дмитрий и рассказал им,
Как приходили турики перехожия,
Поили его питьицем медвяныим:
И с того он стал владать рукамы и ногамы,
И силушку получил великую.
Стал тут Дмитрий в путь-дорожку собираться.
Собирался он в стольный Киев-град.
Давно хотел Дмитрий в Киеве побывать,-
На Майдан посмотреть, сала местного попробовать
И вот из того-то из города из Питера,
Из того села да Купчинского
Выезжал удаленький дородный добрый молодец.
Он стоял заутреню во Купчине,
А и к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.
Да и подъехал он ко славному ко городу к Чернигову.
У того ли города Чернигова
Нагнано-то силушки черным-черно,
Выступают певцы заморские,
Кожаные-панковские да металлические.
И на инструментах своих грохочут
Будто гроза громыхает.
А и черным-черно, как черна ворона.
Так пехотою никто тут не прохаживат,
На добром коне никто тут не проезживат,
Птица черный ворон не пролётыват,
Серый зверь да не прорыскиват.
А подъехал как к толпе великоей,
К подмосткам дубовым.
Он как послушал-то эту музыку,
Вынимал Дмитрий свои гусли сладкозвучные,
Восходил он на подмостки дубвыя,
Песни пел Дмитрий, заливался,
Песни пел и русские, родные-любимые,
Пел песни и иноземные, варяжские.
А услышав его, все певцы заморские
Устыдились да поразбежались.
Он подъехал-то под славший под Чернигов-град,
Выходили мужички да тут черниговски
И отворяли-то ворота во Чернигов-град,
А и зовут его в Чернигов запевалою.
Говорит-то им Дмитрий да таковы слова:
«Ай, же мужички да вы черниговски!
Я не иду к вам во Чернигов запевалою.
Укажите мне дорожку прямоезжую,
Прямоезжую да в стольный Киев-град.»
Говорили мужички ему черниговски:
«Ты, удаленький дородный добрый молодец,
Ай ты, славный богатырь да святорусский!
Прямоезжая дорожка заколодела,
Заколодела дорожка, замуравила.
А и по той ли по дорожке прямоезжею
Да и пехотою никто да не прохаживал,
а добром коне никто да не проезживал.
Как у той ли то у Грязи-то у Черноей,
Да у той ли у березы у покляпыя,
Да у той ли речки у Смородинки,
У того креста у Леванидова.
Сидит Соловей Разбойник на сыром дубу,
Сидит Соловей Разбойник Одихмантьев сын.
А то свищет Соловей да по-соловьему,
Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному.
На гуслях играет, древних рассохшихся.
У них-то ни одна струна-то и не звенит,
А только скрипят струны аки половицы,
Аки петли дверные ржавые.
А и всех проезжих-прохожих,
Разбойник останавливает,
И песни им поет, и на гуслях им играет,
Да песни-то все на трех аккордах.
А песни все те – татьские-разбойничьи,
И от его ли то от посвиста соловьего,
И от его ли то от покрика звериного,
И от его ли то от песен разбойничьих
Те все травушки-муравы уплетаются,
Все лазоревы цветочки осыпаются,
Темны лесушки к земле все приклоняются,
А что есть людей - то все мертвы лежат.»
Прямоезжею дороженькой - пятьсот есть верст,
А и окольноей дорожкой - цела тысяча.
Он спустил добра коня да богатырского,
Он поехал-то дорожкой прямоезжею.
Его добрый конь да богатырский
С горы на гору стал перескакивать,
С холмы на холмы стал перемахивать,
Мелки реченьки, озерка промеж ног пускал.
Подъезжает он ко речке ко Смородинке,
Да ко тоей он ко Грязи он ко Черноей,
Да ко тою ко березе ко покляпыя,
К тому славному кресту ко Леванидову.
Засвистал-то Соловей да по-соловьему,
Закричал злодей-разбойник по-звериному,
Доставал он свои гусли древние-рассохшие,
Подтягивал струны скрипучие,
И давай Дмитрию песни петь татьские-разбойничьи,
Да песни-то все на трех аккордах.
Так все травушки-муравы уплеталися,
Да и лазоревы цветочки осыпалися,
Темны лесушки к земле все приклонилися.
Его добрый конь да богатырский
А он на корни да спотыкается -
А и как старый-то казак да Дмитрий Ясный Сокол
Берет плеточку шелковую в белу руку,
А он бил коня да по крутым ребрам,
Говорил-то он, Дмитрий, таковы слова:
Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок!
Али ты идти не хошь, али нести не можь?
Что ты на корни, собака, спотыкаешься?
Не слыхал ли посвиста соловьего,
Не слыхал ли покрика звериного,
Али не знаешь ты трех аккордов?
А и тут старыя казак да Дмитрий Ясный Сокол
Да берет-то он свои гусли сладкозвучныя.
Во свои берет во белы он во ручушки.
Он струночки шелковеньки натягивал,
Запевал он песни раздольныя.
А играл-то Дмитрий лады диатоническия
В тональности до-мажоровой гармонической,
Выдавал форшлаги глиссандовыя
Да тремолы с пиццикатами,
И еще баррэ с флажолетами.
Услыхал такое Соловей Разбойник,
Щеки свои надул, поднатужился,
Покрепче за гусли свои ухватился,
>Да и выдал Дмитрию он четвертый аккорд.
Но не испугался Дмитрий Ясный Сокол,
Осерчал он: «Ах ты, рукин сын!
Ах ты, голотьба доморощенная!»
Крикнул еще что-то богатырское –
Аж конь под ним опростался.
Заиграл Дмитрий на гуслях своих,
Да в тональности си-бемоль мажор,
Да как начал скакать то в септиму, а то в сексту,
Да как начал задавать синкопы и размеры переменные.
Еле-еле держался Соловей Разбойник,
Гусли свои держал из последних сил.
Но как пошли у Дмитрия хроматизм с модуляциями,
Начал он отклоняться то в тональность доминанты,
А то в тональность и в параллельную.
Тут и рухнул Соловей да на сыру землю,
Раскололися об землю гусли его рассохшиеся.
И смерть его пришла лютая.
А и молвил Дмитрий Ясный Сокол:
Поделом тебе, Соловей Разбойник!
Не пугай ты песнями своими малых детушек,
Не оставляй аккордами своими женушек вдовами,
Не пугай больше леса окрестные!..
Так сказал Дмитрий, великий богатырь,
И пошел победу обмывать да коня отмывать.
|